Profile

Layout

Cpanel

Брак, безбрачие и монашество

Новом Завете и в учении Церкви существует лишь одно понятие Царства Божия, предвосхищаемого христианским опытом и верой. Это предвосхищение и этот опыт возможны и в браке, и в безбрачии.

Специфически христианский брак заключается в преображении естественной взаимной любви мужа и жены: естественная любовь становится вечным союзом, не расторжимым даже смертью. Брак есть таинство, в котором осуществляется радость будущего Царства, брачный пир Агнца (Откр 19: 7—9), единство Христа и Церкви (Еф 5: 32). Не плотское удовлетворение, не социальное благополучие и даже не обеспечение потомства являются конечным смыслом брака, а предвосхищение вечной радости Царства Божия.

Но безбрачие и, в частности, монашеская жизнь находят в Священном Писании то же самое оправдание и тот же смысл. Сам Христос сказал, что «когда из мертвых воскреснут, тогда не будут не жениться, ни замуж выходить, но будут как ангелы на небесах» (Мк 12: 25). Этот евангельский текст не отрицает, что христианский брак, по образу Христа и Церкви, потеряет свою реальность в Царстве Божием, но указывает на то, что человеческие отношения не будут больше «плотяными». Эта «бесплотность» будущей вечной жизни и может предвосхищаться в монашестве, которое и почитается в православном предании как «ангельское житие».

«Есть скопцы, — говорит Христос, — которые из чрева матерного родились так... и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» (Мф 19: 12). Бесчисленный собор святых и преподобных, вслед за Иоанном Предтечей, апостолом Павлом и «ста сорока четырьмя тысячами, искупленными от земли» (Откр 14: 3), угодили Богу безбрачием и монашеской жизнью.

В первые века христианства святые отцы и церковные писатели часто призывали к безбрачию и монашеству. В этом раннехристианском превозношении безбрачия, может быть, сыграла роль вновь осознанная очевидность несовместимости христианской этики с нравственной распущенностью Древнего мира: стать христианином означало выход из мира, разрыв со всеми его ценностями. Безбрачие было для многих самым наглядным и верным способом осуществить в личной жизни надмирный и эсхатологический порыв христианства. Но, несмотря на частое превозношение монашества как высшего христианского пути, древняя Церковь всегда сохраняла сознание положительной ценности брака. Она признала повсеместно, что брак есть Таинство, тогда как монашество признавалось таинством только некоторыми церковными писателями.

И брак, и монашество являются жизненными путями, в которых возвещаемое в Евангелии Царство Божие должно стать преобразующей силой, предвосхищающей явление последнего дня. Церковь благословляет как брак «во Христе», запечатленный Евхаристией, так и безбрачие во имя Христово, являющее образ «ангельской» жизни. Она отнюдь не поощряет ни брак, если он заключен только как временный договор или как удовлетворение плотских потребностей, ни безбрачие, основанное на эгоизме и самооборонительной безответственности.

Христианский брак предполагает жертвенность, семейную ответственность, зрелость тела и души. Так и христианское безбрачие невозможно без молитвы, поста, послушания, смирения, любви и подвига. Современная психология не впервые открыла факт, что безбрачие несовместимо с «нормальной» человеческой жизнью; между христианским пониманием человека и заключениями психоанализа есть только одна разница: они по-разному определяют норму человечности. Для христианства эта норма не в падшем эмпирическом человечестве, а в прославленном и преображенном Человеке, явленном во Христе, и эта норма достигается освященной веками монашеской дисциплиной и подвигом. При этих дисциплине и подвиге плотская чистота и безбрачие становятся возможным и радостным образом жизни. Без них безбрачное состояние не может быть ничем иным, как ненужным и противоестественным бременем.

Святые отцы знали — лучше иногда, чем многие современные психологи, — что человеческий инстинкт, влекущий его к любви и деторождению, не может быть выделен из всей совокупности человеческого образа жизни. Его нельзя упразднить, а можно только преобразить и очистить, превращая его в любовь к Богу и ближнему, через молитву, пост и послушание.

Трагедия современного католичества, в связи с вопросом о женатом священстве, заключается как раз в том, что целибат остается обязательным, тогда как вся духовная дисциплина, дававшая ему весь его смысл, целиком отбрасывается. Ежедневное исполнение литургического круга («бревиарий»), ежедневное служение мессы, особая, «священническая» духовность, изолирующая священника от мира, соблюдение постов — все это отброшено. Ежедневная жизнь священника ничем не отличается — ни в еде, ни в питье, ни в форме заработка, ни в молитвенной дисциплине — от жизни рядового мирянина. Пастырская ответственность все больше определяется как включение в борьбу за социальные, политические и, вообще, «мирские» ценности. Все это делается из самых добрых чувств и намерений, но, очевидно, исключает традиционное католическое представление о священстве и связанные с ним духовные ценности.

Но в православии целибат, практикуемый ради карьерных соображений — как ступень к епископству, — был и есть еще большая духовная опасность. Предание Церкви единодушно утверждает, что подлинное безбрачие и чистота достижимы только в рамках монастырского устава. Только отдельные, особо сильные личности способны осуществить монашеский идеал, живя в миру, да и то при условии, что они обладают самой высшей и трудной из добродетелей — смирением.

Утверждая нормальность женатого священства, Православная Церковь всегда признавала монашество как высочайшее свидетельство о силе Царства Божия в человеческой жизни. Вслед за ветхозаветными пророками и мучениками («мартирами» — «свидетелями») раннего христианства монашество всегда понималось как победа человека над злом, как освобождение его от рабства плоти, как высшее служение Богу. Являя образ светящейся, радостной, осмысленной жизни, служа Богу и людям, святые монахи были живыми свидетелями того, что Царство Божие действительно наступило. Именно им удавалось показать, что в христианстве заключена тайна мира, не только лучшего, но поистине нового, радикально иного. Истинное монашество есть, может быть, как раз то служение, в котором — больше, чем в чем-либо другом, — нуждается современный мир.

Источник:

Протопресвитер Иоанн МЕЙЕНДОРФ. БРАК И ЕВХАРИСТИЯ

1930-й год. О встрече с последней игуменией монастыря. Рассказ Евдокии Ивановны Абросимовой

1930-й год. О встрече с последней игуменией монастыря. Рассказ Евдокии Ивановны Абросимовой (по статье Т. Тучковой, Липецкие епархиальные Ведомости, 2012, июнь)

hram-krest 

Жена расстрелянного белогвардейца, врага народа, должна быть тише воды, ниже травы. А я плакала и кричала, кляла власть на чем свет стоит. Вот меня по доносу соседки и посадили в тюрьму, в Елецкий централ.

В большой камере были двухэтажные нары и узкие проходы. Дух тяжелый стоял – от параши, немытых тел и грязного белья. Светило несколько керосиновых коптилок, из небольшого грязного окна в камеру попадал тусклый свет угасающего дня.

Свободных мест не было.

- Сядь у стенки. Видишь, вон, как другие сидят, - крикнула надзирательница.

Я увидела несколько темных скорченных фигур в проходах у стен.

- Место на нарах освободится, займешь, если успеешь. Тут часто освобождаются места. Текучка. Кого в распыл, кого в лагеря, кто сам помирает.

Я села совсем недалеко от входа из страха, что меня будут задирать – об ужасах в тюрьмах я много наслушалась.

- Хочешь, положи голову на мою постель, - сказала старуха с ближайших нар. – Положи голову и поспи. Хочешь выжить, спи побольше. Когда совсем устанешь, я тебе дам полежать. Мне-то сидеть на холодном полу тоже тяжко. Все болит. Застудилась я.

Хриплый тихий голос ее показался мне жалостливым, сердечным и как будто знакомым.

Она помолчала.

- Вдвоем на нарах надзиратели сидеть не велят. А бывает, встанет кто, отойдет по нужде, его постель и захватят явочным порядком. Разные тут ведь люди-то!

- Воровки, убийцы?

- Есть и такие, только больше враги власти… Да ты-то чья будешь? Не Абросимова?

- Да, Абросимова… А вы?

- А я Шустова. Напротив дома-то наши. Я тебя не сразу узнала. А меня после двух недель тюрьмы и вообще узнать мудрено.

Да, правда, то-то голос мне показался знакомым, а узнать Марию Александровну Шустову было не просто трудно – невозможно. Из видной сорокалетней дамы, всегда приветливой и аккуратной, она превратилась в жалкую худую дурно пахнущую старуху. Я опустила голову на ее постель и увидела прямо перед глазами вошь, жирную черную вошь. Ну что ж, всюду живет человек, во всяких условиях: и в грязи, и со вшами, и в вонючей холодной камере. Всюду живет, пока не придет смерть. Пусть бы уже скорее.

Тут с соседних нар поднялась женщина, рядом встала еще одна, И еще одна спустилась с верхних нар. Они встали рядом: «Господи, благослови!» - негромко сказала одна. И другая стала читать вечернее правило. И в полутемном чреве камеры стали то тут, то там подниматься женщины, подниматься, вторить молитве, креститься.

Дверь открылась и заглянула надзирательница:

- У, вороны, мало вам зубов повыбивали. Что затянули, где он, Бог-то ваш?! Скажу вот Михалычу! Мало вас били, мало!

Дверь грохнула, пахнуло смрадом.

- Зря вы, матушки, молились бы про себя, а то правда опять придет Михалыч, прибьет ведь! – сдавленно проговорила какая-то женщина из полутьмы камеры.

Но молитвенницы продолжали, и еще одна женщина встала и присоединилась к ним. И, право, на душе стало как-то легче, в носу защипало, слезы сами побежали из глаз, и я тоже встала, а через минуту встала на молитву и Мария Александровна Шустова.

И мне вдруг так захотелось жить, жить долго до старости, выйти отсюда и жить. Любоваться вечерним небом, каждой травинкой, каждым листочком, пить чистую холодную воду и есть белый мягкий хлеб и молиться. Не так, как прежде молилась: «Господи, дай мне!» или «Господи, за что караешь?!» - а по-другому: «Господи, прости!» и «Господи, слава Тебе!»

Потом я долго лежала на краю жесткой шустовской постели, не вся лежала, а только голову приклонила, и было мне легко, даже почти радостно.

Хочу жить, пожить подольше, до самой старости, а потом встретиться на том свете с мужем, хочу жить и замолить свои и его грехи – он ведь тоже многих убил, война есть война, и я согрешала и ненавистью, и злобою нечеловеческой, и блудом, и ложью. Прости, прости меня, Господи, прости и помилуй моего мужа, моего отца, моих братьев!

- Знаешь, Дуня, - тихо сказала Шустова, - это монашки из Тюниной обители из-под Задонска. Ближе к двери лежит матушка Мелитина, настоятельница. И в соседней камере где-то еще две монашки. Их вместе не посадили, разделили по разным камерам. А матушке Мелитине позавчера зубы выбил надзиратель, есть тут злобный такой, ростом маленький, визгливый, бьет – вроде удовольствие получает. А наша надзирательница смотрела, как он бил, и ухмылялась, радость ей, что ли, от чужой боли! И все воровок подстрекала, чтоб монашек травили. А они – нет. И одна из воровок, видишь, стоя молится с монашками вместе. Еще одна заключенная тут вчера богохульствовала, кричала – мужа ее тоже расстреляли. Только твой белый был, а ее красный. Чего только она не кричала, прыгала перед монашками, как одержимая, плевалась, одежду задирала. А потом заплакала вдруг, и говорит: «Помолись, мать, и обо мне». И монашка ее благословила.

Тут дверь открылась. Я вся сжалась: сейчас войдет этот самый Михалыч и…

- Абросимова! Кто здесь Абросимова, акушерка? На выход! В соседней камере баба родит. Орет, заходится. Давай.

Я встала.

- Господь благословит, - сказала матушка Мелитина, - и тебя, и новорожденного, и мать его на долгую-долгую жизнь. Только Бога не забывайте!

И я поцеловала ее теплую мягкую руку.

В ту ночь монахинь забрали. Говорят, кого-то из них отправили в ссылку, а игуменью расстреляли. Я все думаю: что ж советская власть так с монахинями и со священниками боролась? Или это она с Богом боролась?

А еще в ту ночь родился мальчик, здоровенький, крупный такой. Случайно ли сказала матушка, что именно мальчик родится, что жизнь его матери и моя жизнь будет долгой-долгой?

И всякий раз, когда я принимаю роды, я чувствую ее благословение, ее теплую мягкую руку. Всякий раз, когда я держу новорожденных, я явно чувствую, что Бог рядом с нами. Жизнь – великий дар Божий, и смерть – дар, и страдание тоже дар. Кому что надобно для спасенья.

Восстановление монастыря

Комментарии